Валентина Киселева
Она случайно уронила ложку.
Звук был сильнее выстрела в тиши,
И, испугавшись, вздрогнула немножко.
Сын нервно бросил: – Мама, не спеши...
И тут взвилась змеей ее невестка,
Как будто наступила на иглу:
– Я говорю, что ей у нас не место,
На кухне вечно крошки на полу!
Ты знаешь, как она меня достала.
Я что, слугой быть у нее должна?
Так вот, последний раз тебе сказала -
Решай сегодня – я или она.
Сынок молчал, молчала рядом внучка,
Тот ангелок, которого она
Так много лет в своих руках держала.
Больная нянька стала не нужна...
Очередная ночь была бессонной,
Подушка стала мокрою от слез,
И голова гудела медным звоном:
– Зачем, сыночек, ты меня привез?
А утром сын подсел к ее постели,
Боясь взглянуть в молящие глаза,
С волнением справляясь еле-еле,
Чуть слышно, полушёпотом сказал:
– Ты, мамочка, пойми...Мне тоже очень трудно...
Я между вами, как меж двух огней...
А там еще к тому же многолюдно,
Тебе с людьми там станет веселей.
– Да мне, сынок, веселья-то не надо.
Мне б рядом с вами, близкими людьми,
Мне б помереть, сынок, с тобою рядом...
– Да тяжело с тобой нам, ты пойми.
У нас и так семья, дела, работа.
И жизнь у нас ведь далеко не рай.
Жене, вон, тоже отдохнуть охота,
А тут тебе сготовь и постирай.
– Ну что, сынок, коль я обузой стала,
Вези меня в тот «престарелый дом»...
Глаза прикрыв платочком, зарыдала.
А сын сглотнул застрявший в горле ком.
А через день нехитрые пожитки
Лежали в узелочках на полу.
Зачем-то дом припомнился, калитка...
И дождь стекал слезами по стеклу.
Казенный дом. Тяжелый спертый запах
Лекарств с едой и хлоркой пополам.
Вон, на диване, чей-то бывший папа,
В соседстве чьих-то, тоже бывших, мам.
Сын проводил с вещами до палаты,
Прощаясь, как-то сухо обронил:
– Прости меня... А будет скучновато,
Вот телефон. Возьми и позвони.
Но на прощанье все же обнял маму,
Прижал к себе, как много лет назад,
Когда еще была любимой самой.
Поцеловал и посмотрел в глаза.
У мамы по щеке слеза скатилась.
– Ты сам, сынок, хоть изредка звони.
К плечу родному робко прислонилась:
– Иди, сынок, Господь тебя храни.
И вслед перекрестила троекратно.
И, опустившись тяжко на кровать,
Вдруг осознала – ей теперь обратной
Дороги к сыну больше не видать...
Дни потянулись чередою мрачной,
Похожие, как братья-близнецы.
За что конец такой ей был назначен?
За что здесь матери? За что отцы?
В тоске по сыну таяла, как свечка,
Молилась: – Господи, прости его,
Кровиночку мою, мое сердечко!
А больше мне не нужно ничего.
Возьми, Господь, мою скорее душу,
Коль не нужна я больше на Земле.
Хранила фото сына под подушкой,
Казалось, с ним ей было спать теплей.
А сын, вернувшись из поездки дальней,
Все вспоминал про мамины глаза,
Все вспоминал ее тот взгляд печальный,
И как бежала по щеке слеза,
И запах мамин тот, неповторимый,
И пряди белых маминых волос,
И мамин голос ласковый любимый...
– Зачем же маму я туда отвез?
Наутро, не сказав жене ни слова,
Поехал снова в тот «престарелый дом».
– Лишь только б мамочка была здорова,
И все пойдет отныне чередом.
Вот, наконец, знакомая палата,
На тумбочках – остывшая еда,
Пустующая мамина кровать...
А мамы нет... Мелькнула мысль: «Беда».
... Но вдруг увидел, что навстречу
По коридору мать его идет!
И сразу с плеч упал гнетущий камень,
И слезы счастья брызнули из глаз.
Он маму крепко обхватил руками,
А мамочка в рыданиях зашлась.
– Сынок! – Я, мама, за тобой вернулся,
Домой поедем, вещи собирай.
И, как бывало в детстве, улыбнулся:
– Я так решил! а ты не возражай.
– Садись в машину, что ты в самом деле?
– Дай на прощанье им махну хоть раз...
А из окошек с завистью глядели
Им вслед десятки грустных старых глаз...