ЛЕКЦИЯ О КРАСОТЕ

– Вы, я слышал, лекции публичные читаете? – обратился ко мне однажды заведующий учебной частью в тюрьме, коммунист N.:

– Так вот не можете ли и здесь прочесть лекцию для заключенных?

Я подумал и сказал: «Ну, хорошо, я прочту на тему «О красоте». Эту лекцию я часто читал в Москве, под названием «Смысл красоты»; однажды и в Консерватории. Но требуются музыкальные иллюстрации. Не позволите ли с воли вызвать того артиста, который обычно играл на рояле во время моей лекции?» – «Что ж, это мы сорганизуем через Карательный Отдел». – «Только, – сказал я, – тему попроще назовем – ну, хотя бы так: Как сделать нашу жизнь прекрасной? – чтобы всем было понятно».

Через несколько дней меня вызвали в канцелярию тюрьмы. Оказывается, прибыл пианист К., и меня вызвали для переговоров с ним. Это была моя первая встреча со знакомым после долгого перерыва – ибо всякие свидания со мной были запрещены. Мы условились насчет музыкальных номеров. Как обыкновенно, он должен сыграть несколько пьес из Шопена, Баха, Бородина, Бетховена и т. п.

Потребовали у меня конспект лекции для цензуры.

Заключенным предложены были для порядка билеты (хотя и бесплатные). Сначала было позволено раздать 300 билетов, но ввиду побега, случившегося накануне лекции, число посетителей сократили до 150.

В назначенный день нас вывели попарно из главного корпуса в особое здание, расположенное на тюремном дворе; там была эстрада и рояль. На каждых 10 заключенных шел 1 часовой. В парах иду и я.

Вот и зал. Угрюмый, темный, с простыми деревянными лавками. Смотрю и глазам не верю. Один из моих друзей стоит тут же. Он пришел в качестве механика, для проверки исправности рояля. Подполз под рояль, потрогал педали. Все в порядке!

Пианист тронул уверенным прикосновением клавиши. Гомон в зале сразу стих. Двадцатая прелюдия Шопена. Мощные, властные аккорды захватывают, чаруют... Разнузданная обычно публика, воры, грабители – сидят, затаив дыхание, с блестящими глазами или с потупленным взором.

Потом пятнадцатая прелюдия Шопена с ее тоскующим вопрошанием, которое может насытить только бессмертная красота, и о ней-то говорят прекрасные гармонические созвучия, словно нисходящие из мира нездешнего, горнего чредою могучих и мерных ударов – аккордов на бедную, темную землю.

Музыка всегда хорошо настраивает меня перед лекцией. А теперь, в этих душных, грязных стенах, при этом контрасте вечной красоты, свободы с наличным безобразием, грубостью, этими решетками и стражей – в душе рождается страстная жажда петь песню о красоте, петь и звать к свободе...

Уже полгода прошло, как я читал последнюю публичную лекцию в «кизеветтеровском» зале Университета перед тысячной толпой молодежи. Это была моя последняя лекция на тему «Христос». И теперь долго копившаяся в душе скорбь рвалась наружу... Хотелось в каждое слово вложить сердце, – пусть это будет моя последняя, лебединая песня, пусть я дорого за нее заплачу... 

Я говорил о том, как жаждет русская душа красоты и жизни в красоте и как часто наша жизнь бывает не прекрасна. Красота искусства и природы напоминают о иной, лучшей жизни, влекут нас ввысь, к небу, к Богу. Прочел известное стихотворение Лермонтова, в котором поэт свидетельствует, что краса полей, желтеющей нивы, лесного цветка и ручья преображают его дух.

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе,

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога...

Но природа и поэзия дают лишь отзвук истинной, вечной красоты, говорят о ней лишь намеками – сущность же прекрасной жизни, ее воплощение даны в образе Христа, как об этом свидетельствует и наш поэт Бальмонт:

Одна есть в мире красота –

Любви, печали, отреченья

И добровольного мученья

За нас распятого Христа.

Первая часть лекции окончена. Пианист играет грациозную колыбельную песню Грига. Объявлен перерыв.

Иду за кулисы. Пользуюсь минуткой, чтобы переговорить с друзьями. Из зала влетает за кулисы с испугом на лице заведующий учебной частью.

– Товарищ Марцинковский, – восклицает он в каком-то паническом страхе, – все хорошо вы сказали, – только, пожалуйста, не говорите о религии...

– Но ведь я только цитировал произведения русской поэзии.

Разве это не на тему о красоте?

– Все это хорошо. Но о религии нельзя...

– Да ладно я и не собираюсь говорить о религии и даже сейчас объясню слушателям, почему именно не буду говорить о религии.

Он растерянно махнул рукой и вышел, ибо нужно было продолжать: в тюрьме каждая минута рассчитана.

Опять зарокотали струны. Это был похоронный марш Бетховена с его величественным созерцанием бессмертия героя. Потом раздались полные скорби, зовущие и тревожные рыданья седьмой сонаты Бетховена (Largo).

Это колокол гудит,

Долгим гулом сердцу мстит

За греховные мечты

Искаженной красоты...

Я продолжаю лекцию. «Граждане, существует опасение, что я буду проповедовать здесь религию. Но я этого не собираюсь делать, ибо религия вещь относительная – она выражает мнения людей о Боге, часто спорные и противоречивые. Религий много, и часто они опровергают одна другую. Я вам буду говорить не о религии, а о Боге.

Только Бог через Иисуса Христа может сделать нашу жизнь прекрасной. И об этом свидетельствует опыт великих узников, переживших духовный переворот в тюрьме. К ним принадлежат Достоевский, Оскар Уайльд и др. Тюрьма может нас искалечить, но она же может нас сделать глубже и сильнее.

Последнее произойдет в том случае, если мы будем с Богом, если через Христа и Евангелие повернем внутренне от греха и тьмы к свету, правде и любви. Так поступил Достоевский, который в каторге читал Евангелие».

Когда я закончил, раздались оглушительные аплодисменты. Воры и разбойники одобряли призыв ко Христу. Это ли не доказательство, что «душа человека по природе христианка?»

В переднем ряду произошло замешательство. Председатель коммунистической ячейки возмущенно сказал: «Это о религии! Арестовать надо... лектора»... – «Да что арестовать!.. Он, ведь, уже сидит», – пожав плечами, сказал кто-то. (Коммунист думал, что я вместе с артистом и механиком прибыл с воли.)

Пошли из зала. Прибывших с воли, а с ними и меня, пригласили в канцелярию пить чай. Самовар стоял на столе. Вдруг влетает надзиратель... «Товарищ Марцинковский! Вы здесь? Вас ищут. На поверке не оказалось... Идите скорее в камеру!»...

Пришлось, не испив чаю, отправляться с концерта в камеру, опять туда, в маленький каменный мешок, с холодными грязными стенами. Но что это в свете того прекрасного мира, который я только что видел! Я глотнул свободы полным ртом и вернулся опьяненный большой радостью.

Владимир Марцинковский

христианский писатель(1884-1971), 

«Записки верующего»